Певец добра

Вигго Мортенсен называет поэзию, как и актерство, среди множества своих талантов
Из газеты “Sydney Morning Herald”, 28 февраля.
Опубликовано на сайте viggo-works.com.
Перевод: Tinavi

На вздыбленном жеребце, с огромным мечом, у подножья заснеженных новозеландских гор он был абсолютным героем. С ниспадающими локонами викинга, эпическими битвами для побед, эльфами для любви, королевствами для восстановления власти, волшебством для борьбы, он был Арагорн, король-странник, на чьей стороне была не только правда, но и проблемы с личной гигиеной, которые выдавали грязные ногти и покрытая коркой туника – последствия лихорадочной активности на природе и очевидного недостатка душевых приспособлений в Средиземье.

Быстро переносимся к свежей сцене в Риме, там тоже было что-то слегка героическое в Вигго Мортенсене: долгоиграющая задумка “в десятку”. В одиночестве, утопающий в красном кресле в свете единственной желтой лампы, делавшей его волосы переливчато-светлыми, он сидел лицом к лицу с несколькими сотнями представителей прессы на Римском кинофестивале. Но странное молчание жило среди разношерстной корреспондентской братии, и незаданные вопросы умирали в темноте.

То, что происходило, было сродни изысканному искусству перформанса. Мортенсен погрузился в тему политики и персональной ответственности и увлекся. В этом был ритм, что-то блюзовое: ты почти чувствовал, как отбиваешь ритм ногой. Это было не грандиозное ораторство, не нравоучительная лекция (или что-то еще, что можно остановить или прервать), но его слушатели тем не менее начали ощущать медленно растущее чувство вины за моральную развращенность.

Если мы пришли в ожидании того, что он послушно будет впаривать нам свой фильм и – а это уже традиция – излишне расхваливать своих партнеров, то получили что-то вроде: “Любое правительство будет стараться уничтожить оппозицию и будет делать это как можно незаметнее. Лучший способ – это разобщение людей. Заставить их недолюбливать друг друга и не доверять друг другу, чувствовать свою незащищенность в вопросах старения и экономического благосостояния. И неважно, каким хорошим кажется правительство, его первейшая цель – выживание. Коалиционное правительство на принципах демократии – это только слова. Они ничего не значат+”

И там было больше, намного больше этой праведной истории, которая в тот момент просто завораживала, как это бывает со скульптурными изображениями.

На другой день Мортенсен, такой повседневный в джинсах, бордовой рубахе, босой, пьет из круглого бокала с серебряной соломинкой что-то состоящее из зеленых кусочков, выглядящее бесповоротно травяным и наркотическим – но, наверное, таковым не являющееся. Он высок, тонок и двигается с грацией атлета. Его скандинавская внешность неотразима, но глубокое впечатление оставит его глубокомысленность, несмотря на чрезмерность непотопляемого калифорнийского акцента. Мы находимся в его номере шикарнейшего римского отеля, и он рассказывает, что актерство захватывает его полностью.

Он настолько увлекается, что может даже показаться смешным, но его путешествия, без сомнения, впечатляют. Для фильма “Порок на экспорт”, в котором он играет прислужника семьи русских мафиози, орудующих в Лондоне, он в одиночку отправился пешком по России.

И, конечно, для “Властелина колец”, он ночевал под открытым небом со своими пожитками, чтобы понять, как такое ощущается.

“Интересным в работе над фильмом является то, что ты выясняешь сам до начала съемок, – говорит он. – Это, как отправиться в поход. Ты говоришь, что складываешь рюкзак. Ты возьмешь это и кое-что из тех вещей, это мне не нужно, а вон то я возьму, еще я возьму немного воды. И все становится предельно ясным, когда ты идешь один. Это здорово”.

Для фильма “Хороший”, где его игра необычайно чувствительна и где он играет немецкого профессора, завлеченного на службу в гестапо и упорно не желающего видеть, что происходит, пока не становится поздно, он ездил в Берлин, Мюнхен и Варшаву.

“Я хотел послушать Малера, и счастлив, что пьесы, которые вы слышите в фильме, были исполнены в Берлине и Мюнхене”, – говорит он.

“Для многих актеров и большинства режиссеров музыка является ключевым моментом фильма. Мне было интересно научиться играть на фортепиано, поскольку хотелось быть физически вовлеченным в музыку. Я нашел старое русское пианино в старом доме на окраине, перевез его в отель и начал играть. Это было первое, что я делал, войдя в комнату. И я начал заменять то, что делал обычно, а именно, перед самым сном прочитывал сценария, предназначенный для съемок назавтра, чтобы проснуться наутро с ощущением, что ты уже там, чтобы он снился. Я играл на пианино и думал о завтрашнем дне, в конце концов, я заканчивал музыкальным изображением будущей сцены, чего никогда не делал раньше. Мне это нравилось так, что я делал это все время. Когда я смотрел фильм вчера, что видел безусловный ритм в языке тела и образность речи, которые были связаны с роялем”.

Если кажется, что у Мортенсена душа поэта, это потому, что он поэт и был им до того, как стать актером, опубликовав свою первую книгу “Десять часов вчерашнего вечера” за 9 лет до “Властелина колец”. Он также опытный фотограф, художник и музыкант. Огромные абстракции в его студии в фильме “Идеальное убийство” были его работами. Те, кто посещали его дом в лесистом районе Каньон Топанга недалеко от Лос-Анджелеса, уверяли, что он должен убрать холсты и тетради, чтобы найти, где присесть. Его картины и фотографии выставлялись в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, и он опубликовал 10 книг стихов, журнальных статей, фотографий и картин, обычно, в форме коллажа. “Это способ жизни, – сказал он однажды о своем искусстве. – Запоминайте, фильтруйте, что видите, и отдавайте назад, участвуя в жизни”, Его ранние стихи часто выражали смутные страдания и надежды, крошечные кадры потерянной любви. Он описывает их как “украденные мгновения”, но многие кажутся возражениями в спорах с уходящими женщинами, брошенными с почти подростковой резкостью. Поздние стихи нагружены его антивоенными настроениями. Всегда правильный парень, к тому же получивший кучу монет за “Властелина колец”, он основал собственное издательство, чтобы печатать неординарные, неоднозначные книги, связанные с искусством, публицистику и идеи, которые, могут иначе затеряться в кучах сентиментального вздора.

Его пылающий идеализм осуществим гораздо легче в условиях, когда не нужно беспокоиться о чем-то столь вульгарном, как добывание средств для выживания. Его не назовешь дилетантом, или как многих из его современников, отстраненным подставным руководителем, зарабатывающим на труде других: “Я прохожусь по все книгам частым гребешком, прежде, чем они выйдут”.

Мортенсен родился в Нью-Йорке от отца-датчанина и матери-американки. Когда он был ребенком, семья с тремя сыновьями переехала в Венесуэлу и Аргентину, где отец был фермером. Ему было 11, когда родители развелись, и мать увезла детей назад в Нью-Йорк. После окончания Университета Сан-Лоуренс в Нью-Йорке он уехал в Данию, где писал стихи и занимался различной черной работой, включая – сейчас это символ – водителя грузовика. В результате этой бродячей деятельности и того, что его в школах обучали на разных языках, он знает несколько языков, болтая в Риме на свободном итальянском, который выучил, “потому что он мне нравится, это красивый язык”.

Отправившись за женщиной назад в Нью-Йорк, он, что было вполне предсказуемо, обслуживал столики в ожидании прорыва в актерство, который последовал в свое время. Его дебют в образе безрубашечного аманита в “Свидетеле” был замечен, но прошло 6 лет, пока Шон Пенн снял его в “Бегущем индейце”. Ему было 45, когда грянул “Властелин колец”.
Женщиной, о которой он написал: “Чую вкус крови, что блестела на твоих губах. Томясь, как виновный”, могла быть Эксен Червенка, певица панк-группы Х, гремевшей в 80-х в Лос-Анджелесе. У них родился сын Генри, сейчас ему 20, с которым он невероятно близок, и, как известно, устраивает с ним совместные поэтические чтения. Все хорошо знают, что он практически отказался от “Властелина колец”, потому что это значило бы, что нужно слишком много времени проводить вдали от Генри, и что именно Генри, который читал “Властелина колец”, уговорил его сниматься.

Возможно, скромность Мортенсена вытекает из множества отказов, являющихся неотъемлемой частью борьбы за право стать актером, слишком долгой в его случае, и он, безусловно, знает, что значит быть холодно отвергнутым. “Я столько раз слышал отказ за последние 20 лет”, – сказал он накануне выхода “Властелина колец”.

Мораль – постоянная для Мортенсена тема, особенно в связи с глубокой нравственной дилеммой, стоящей перед его персонажем в фильме “Хороший” – добрым, в сущности, человеком, который серьезно предает своего еврейского друга – и кажется, что он постоянно занят отслеживанием правильности своих чувств.

“Думаю, нравственный выбор нам приходится делать ежедневно, – говорит он. – Это любой разговор, любая встреча. Можно сойти с ума, если думать об этом постоянно, но это своего рода проверка, насколько честным ты можешь быть. Готов ли ты войти в разговор на душевной ноте, будучи внимательным к собеседнику, не потому что это хорошие манеры, а потому что так просто лучше? Или ты поступишь как-то по-другому или просто не обратишь внимания?”

“Бывали моменты, когда, вероятно, я шел по неверному пути. Иногда с этим можно разобраться, а иногда нет. Слишком поздно. А бывают моменты, когда спасение как раз там, где ты борешься не по правилам”.

“Друг напоминает мне, что я пошел не по той дорожке в отношениях с ним или в чем-то другом, но мое эго не хочет слышать этого. Иногда нам не хочется, чтобы нам напоминали о том, что мы делаем. Мы не хотим смотреть в зеркало или в глаза того, кто нас хорошо знает, и судить себя. Думаю, что нам нравится думать, что мы делаем что-то хорошее, гораздо чаще, чем это происходит на самом деле. Но жизнь – это не только черное и белое. Обычно неудобно посередине”.

В “Аппалузе”, может быть, вам приятно это услышать, он опять на лошади. В Мортенсене есть что-то, предполагающее открытые пространства. Основанная на немногословной новелле Роберта Б. Паркера, история рассказывает о городском шерифе Вирджиле Коуле (Эд Харрис, также режиссер фильма) и его друге Эверетте Хитче (Вигго Мортенсен), которые слывут беспощадными защитниками спокойствия в городках Запада, страдающих от беззакония. Нанятые маленьким, пыльным городком Аппалуза, чтобы урегулировать проблемы с могущественным землевладельцем Рэнделлом Брэггом (Джереми Айронс), чьи ковбои терроризируют округу, они привносят свое видение закона и значительную огнестрельную мощь, чтобы уладить дело. Настоящее мужское кино, разворачивающееся на фоне пейзажей Нью Мехико; но их необременительное товарищество нарушается с появлением женщины, очаровывающей и манипулирующей людьми, Элли Фрэнч (Рене Зельвегер). Когда нужно выстоять в жестокой схватке, хорошенькая женщина не должна отвлекать.

У Мортенсена такова близость с животными, что есть привычка покупать лошадь, на которой он снимался в фильме, чтобы “продолжить дружбу”. Жеребец во “Властелине колец”, говорят, был чрезвычайно капризным и трудным животным. “В Америке у меня живет лошадь из фильма “Идальго”, – говорит он. – Две лошади живут в Новой Зеландии у друга, и я езжу навещать их”.

Поэт и странник; в Мортенсене есть что-то от Сэма Шеппарда: художник, который может приручить жеребца, а потом забрать его себе, открытый политический либерал, который может приготовить что-то на скорую руку и биться на мечах за справедливость. Кинозвезда, путешествующая по далеким неприглядным местам. Прекрасный человек, который спит в грязи в горах Новой Зеландии.

Богатый парень, который использует свои деньги, чтобы издать книги, которые никогда не продаст, потому что они очень славные.

Если бы можно было создать идеального человека, Мортенсен был бы близок к нему. Но не будет ли он действовать на нервы со всей своей честнейшей, правильной историей? На следующий день после интервью я вернулся в тот шикарный отель рано утром по другому делу. Изысканная музыка лилась по лобби, и я последовал за ней, завернув за угол. И там сидел он, Вигго Мортенсен, одинокий, небритый, босой, играющий на фортепиано. “Мне разрешили поиграть, пока никто не пришел в бар”, – сказал он, тепло приветствуя меня. Может он действовать на нервы?
Нет, наверное, нет.