Журнал “Moving Pictures”
зима 2008-2009

Легко понять, почему существует так много сайтов, заполненных преданными поклонниками, замирающими от восторга перед художником, проповедующим обдуманную открытость мысли. Но наибольшим образом характер Вигго проявляется, однако, ни на почти 50 существующих сайтах, а на сайте его издательства percevalpress.com.

На главной странице размещены книги Мортенсена, его фотографии, музыка, картины, совместные с 21-летним сыном Генри творения, работы других художников, которыми он достаточно восхищен, чтобы в них вкладываться. Percevalpress.com можно продвигать как отображение интеллектуального восприятия и эмоциональной чувствительности Мортенсена в отношении окружающего его мира, но это не только так. В действительности, это портрет личных пристрастий – к собственному искусству и искусству других, к мнениям, высказываниям и видению мира. Это также портрет его пристрастий в спорте – к аргентинскому футбольному клубу «Сан Лоренцо», к датскому DBU, к «Монреаль Канадиенс», к «Реалу» (Мадрид) и «Кадису», к хоккейной команде его университета Сан-Лоуренс, к новозеландским командам регби «Ол Блакс» и «Хуррикэнс».

Прошедший год у Мортенсена был напряженным – снятый Эдом Харрисом вестерн «Аппалуза» и фильм Винсенте Аморина «Хороший» о преддверии Второй мировой войны; премьеры обоих фильмов состоялись на кинофестивале в Торонто. Фильм «Алатристе» Августина Диаса Янеса продолжал свое продвижение по всему миру, «Порок на экспорт» Дэвида Кроненберга, за который Вигго получил номинации на Оскар и Золотой глобус, ежемесячно открывал для себя новые территории, от Кувейта до Кореи. Экранизация произведения лауреата Пулитцеровской премии Кормака МакКарти «Дорога» (с участием Шарлиз Терон, Роберта Дюваля и Гая Пирса) и «Люди говорят», документальное изображение некоторых всемирно известных исторических персонажей, озвучивающих наиболее важные моменты нашей истории, – основанное на «Народной истории США» Говарда Цинна – выйдут в 2009 году.

Moving Pictures- Мне посчастливилось присутствовать на записи «Люди говорят» в Малибу в апреле 2008 года.

Вигго Мортенсен- С Шоном Пенном?

МР – Да, и Джошем Бролином, Доном Чидлом, Джейсоном Брауном, Эдди Веддером и другими. В «Хорошем» существует книга, которую написал ваш герой, Джон Хальдер, и которая используется нацистами для оправдания их преступлений. Существует ли какая-нибудь книга, может, «Народная история» Говарда Цинна, которая подвигла вас на какие-то действия?

ВМ – Некоторые вещи, о которых говорит Говард Цинн, в корне отличаются от моих идей – о природе правительства. В то же время, он говорит вещь, с которой я полностью согласен и которую цитирую, о том, что основной целью любого правительства, неважно, демократическое оно, или только кажется таковым, является выживание. Для президента или премьер-министра основная цель – достижение власти, чтобы его выбрали, и он оставался на посту, как можно дольше. Вот что происходит.

Для того, чтобы остаться у власти или быть переизбранными, основной путь -постараться убедить людей, осознанно, прямо или косвенно, что необходимо позволить властям править дальше, а самим ни во что не вмешиваться. Очевидно, что это идет вразрез с интересами коалиционной демократии, которая создана «людьми, во имя людей и для людей».

МР – Сравнивая период 30-х годов в фильме «Хороший» и современность, какова, по вашему мнению, роль Интернета?

- Я думаю, люди могут получать больше информации и в более короткое время, чем, если бы они пошли в библиотеку, прочитали книги и периодику и посмотрели микрофильмы. Но, по-моему, несмотря на то, что люди могут легко получать много информации, они все равно ищут то, что подтверждает вещи, в которые они верят. Так они подпитывают свои верования и точки зрения.

Попробуйте, хотите вы того или нет, прислушаться к другим точкам зрения – всему этому валу новостей – когда вы за рулем. Я, например, это делаю в дороге, слушаю вещи, которые мне не нравятся. Я слушаю Раша Лимбо, Шона Хэннити и даже бред сумасшедшего от Михаэля Саважа. Я слушаю этих людей, чтобы получить представление о спектре идей, распространенных вокруг. Иногда это даже не идеи, а просто бредни правых, левых или находящихся посередине.

МР – Я знаю, вы изучали государственное управление. Но что повлияло на вашу политическую активность? Это от родителей или от сложившейся ситуации?

- Не знаю. Моя мать всегда работала в добровольных организациях, но я бы не сказал, что кто-то из моих родителей был вовлечен в политику. Может, это от того, что с рождения я много путешествовал, жил в разных культурах и наблюдал за людьми, которые звучали по-разному, думали по-разному и в одинаковых ситуациях по-разному выглядели. Может, это связано с тем, почему я люблю актерство, это предполагает много путешествий, физически и морально, для того, чтобы выполнить работу хорошо – по крайней мере, так, как я это вижу. Моя работа заключается в том, чтобы видеть мир не таким, как его вижу я. Иногда с точек зрения полностью отличных от моей. Даже если я с чем-то принципиально не согласен, я должен это изучить.

Думаю, дети делают это естественно. Они играют. Они хотят быть хорошим героем, плохим героем, не важно кем. Они не различают, просто отдаются этому полностью. Взрослые окаменевают. Мы сужаем поле зрения до какого-то градуса, чтобы защитить те образы, которые создали для себя.

МР – Работа делает для вас яснее суть человека или приобретение знаний только умножает вопросы?

ВМ – Думаю, все завершается новыми вопросами. Это процесс. Не думаю, что можно куда-то доплыть. Думаю, демократия или удачный брак, или дружба – это совсем не застывшие вещи. Это процессы. Что-то всегда меняется, и вы должны это контролировать.

МР – В «Хорошем» ваш персонаж оставляет жену ради героини Джоди Уиттакер, это можно также сравнить с уходом от преподавания в университете ради дерзких красок фашизма.

ВМ – Да, заменил жену на более молодую женщину, которая вначале казалась меньшей проблемой. Некоторые скажут, что этот герой, по сравнению с теми, кого я обычно играю, более пассивный. Где-то это так. Но в определенной мере он довольно активно преследует корыстные цели, потому что это приносит экономическую выгоду. Он принимает фашизм и активно сотрудничает. Он более не выглядит одураченным и не думает: «Что за вред от пары написанных листочков?» Он надевает форму и активно участвует в деятельности партии.

МР – Мелкие решения приводят к страшному концу игры. Так может случиться с людьми, живущими в любое историческое время.

ВМ – Точно. Вот почему я думаю, что этот фильм отличается почти от всех про этот период, хороших, плохих или никаких, он гораздо ближе к настоящему.

МР – Получалось ли у вас обсуждать поступки вашего героя с Джейсоном Айзеком во время репетиций?

ВМ – Да, так было, и мы продолжаем делать это. Как-то мы давали интервью и организовали с журналистами что-то вроде круглого стола. Он сказал, не буду искажать его слова, что-то о фильме, вроде того, что там нет общей морали. А я ответил: «Есть. Призыв обращать на все внимание». Почти так же мы спорим в фильме. Мне очень нравилось работать с ним. Он отличный актер и очень умный человек.

МР – Есть выпущенная вашим издательством книга, названная «Лошадь – это добро». Я подумал, что прозвучало бы иронично, если бы я спросил, что значит для вас название фильма, а вы ответили бы «лошадь».

ВМ – Лошадь? Забавно!

Мне название нравится. Оно умное. Заставляет публику задуматься. Если ты хочешь быть абсолютно открытым, это Хорошо? Или что есть Хорошо по оценочной шкале? Фильм не слишком указывает, куда идти. Он показывает фрагменты чьих-то жизней, думаю, он оставляет кое-что открытым для дискуссии, мне нравится, когда остается что-то обсудить потом.

Фильм не соответствует ожиданиям, поэтому в конце многие говорят, что сначала герой им понравился, а потом – нет, и они ожидали и не получили чего-то более драматичного от эпизода в лагере. Мне кажется, в фильме ужас не случается весь и сразу. Он происходит на ежедневной основе нормальным спокойным образом. Это волнует больше, чем обычный героический или драматический поступок, жуткий момент, которые обычно бывают в фильмах о Холокосте.

Зрители не чувствуют себя настолько отстраненно, чтобы судить героев или сказать, что у них-то все было бы по-другому. К сожалению, все это очень похоже на нас, хотим мы этого или нет.

Думаю, источник хорошей драмы лежит в тех моментах, когда постепенно герой оказывается на неверном пути. Все, что он считает правильным, на самом деле абсолютно неверно. Хочется узнать, как герой поступит дальше, в самом начале фильма, в его середине или в конце, в этом, на мой взгляд, и кроется секрет хорошей драмы. Вот почему, в тот момент, когда в конце фильма в герое происходит нравственный взрыв, и он начинает это осознавать, меркнет экран, и ты восклицаешь: «Вот, черт!»

МР – На вас как-то повлияло то, что вы одевали форму? Это было больше, чем просто костюм?

ВМ – После всех примерок я стал надевать костюм, и происходило это примерно так. Я все одел и сказал: «Сапоги кажутся нормальными, вроде сидят хорошо». Потом я спросил про брюки: «Не знаю. Они так должны сидеть?» – «Да. Выглядит так, как надо». – «А китель? Чувствую себя немного странно в плечах». – «Нет, выглядит хорошо. Можешь поднять руки? Да, все в порядке». – «Правда? Не верится…» Потому что я ощущал себя странно. Фуражка тоже казалась маловатой, но мне сказали, что все отлично.

Я совсем не капризный, просто хотел, чтобы все было нормально. По всеобщему мнению все выглядело, как надо, но было что-то в каждом предмете одежды, который был на мне, некомфортное. За годы я усвоил, что если что-то не работает, вся сцена целиком или текст, лучше сразу переписать или переделать, чтобы потом не бороться с недоделками. Поэтому я сразу стал думать, нельзя ли что-то в форме улучшить.

Потом подумал, что, может быть, и нужно чувствовать себя в этой форме неуютно. Использовать это для роли. Думаю, когда он бродит по городу во время Хрустальной ночи, и особенно в конце фильма, он постепенно осознает, что эта форма и человек несовместимы. Все это начинает казаться дикостью. Я это почувствовал и начал играть своего персонажа так, что ему нужно или отступить, или погибнуть как личность. Нужно доверяться подобным чувствам, тогда они очень помогают в работе.

МР – Как вы выстраивали отношения с таким не очень опытным режиссером, как Висенте Аморин?

ВМ – Он очень умный человек, много путешествовавший. Он сын бразильского дипломата, который жил по всему миру. Он начитан, например, перед постановкой этого фильма читал Пруста, который понимал этот момент в истории и имел склонность к философии. Поэтому нам было, о чем поговорить. К тому же, он был очень хорошо подготовлен, в том числе, и технически. Он до этого снял один полнометражный и один короткометражный фильм. Он работал первым помощником режиссера, осуществлял функции продюсера и менеджера на съемках многих хороших фильмов у очень хороших режиссеров. Поэтому он действительно разбирается в том, как делать кино, и имел хорошо продуманный план действий со сценаристом Эндрю Данном. И он очень открыт, а это, к сожалению, большая редкость, когда режиссеры не боятся актеров, съемочной группы и идей, которые она выдвигают. Его сила в том, что он по-настоящему любит актеров, группу и работу в команде.

МР – Показательным в вашем отношении к жизни является то, что вы всегда при создании книг или музыки сотрудничаете с людьми умными и интересными…

ВМ – Да, в общем-то, это так.

МР – А что пришло первым: музыка? Живопись? Поэзия? Фотография?

ВМ – Наверное, живопись, в смысле того, что рисование – это рассказ о чем-то; потом была фотография. Фотография тоже с очень раннего возраста. Я фотографировал еще подростком.

МР – Если вы обдумываете что-то, и вам необходимо найти точное описание этого, приходится ли вам выбирать между кистью, ручкой и фотоаппаратом?

ВМ – Нет, в основном, я комбинирую живопись, фотографию и слова. Книги со стихами обычно включают фотографии, а раньше – и некоторые картины. Меня временами тянет к одному или другому языку, к определенной форме стихотворения или рассказа. В последний год я почему-то много пишу по-испански. Что бы я ни чувствовал, мне кажется, что лучше я это выражу на испанском. Я не знаю, почему это так. Может быть, потому, что в последнее время я больше общаюсь с испаноговорящими людьми и нахожусь в испаноговорящих странах.

МР – Проект «Люди говорят» собрал уникальную команду. Со многими из них вы работали раньше. Когда вы впервые увидели Шона Пенна?

ВМ – Мы встретились, потому что он мной заинтересовался [«Индейский беглец», 1991]. До этого мы не виделись. Я его слегка побаивался – я тогда только начинал сниматься, а он уже стал сам снимать, хотя и был начинающим актером. Он редкий тип актера, который почти всегда выбирает правильно, или настолько удачлив, что на его пути встречаются только хорошие фильмы. За годы я снялся во многих фильмах, боюсь, что многие из них не так уж и хороши; но я извлекал что-то из каждой ситуации, из каждой натурной съемки, каждой дружбы.

МР – Как вы пришли в проект «Люди говорят»?

ВМ – За время работы я играл на сцене несколько раз. Другие делали это намного больше. Дэнни Гловер, например, работал много и в различных театрах. И вот мы собрались на запись – предполагалось, что все будет закончено за 3 дня. Мы снялись в театре Маджестик в Бостоне, а потом было решено сделать дополнения. Было сделано шоу, которое вы видели в Малибу, и некоторых записали отдельно.

МР – В сентября в Торонто на вас была футболка с надписью: «Импичмент. Отставка. Тюрьма». Когда вы начали использовать футболки как плакаты?

ВМ – В 2002 году это было впервые, но впервые на публике, когда я понимал, что это увидят, и это окажет воздействие. Это было за полгода до того, как мы вторглись в Ирак. Я шел на шоу «Чарли Роуз» и быстренько, прямо перед выходом, написал: «Не надо крови за нефть». Я сделал это потому, что был слегка раздасадован: почти весь день я провел в разговорах о Двух башнях и устал защищать Толкиена и фильм от самонадеянных высказываний.

Люди говорили, что уверены, что Братство олицетворяет США и союзников, а орки – это орды мусульман. Я с ними не согласился, разозлился и сказал: «Знаете, если вы возьмете «Нью-Йорк Таймс», заглянете на страницу моды с моделями для ребят и девушек, вы поймете, что мы готовимся к войне».

Мы заговорили об этом, и Чарли Роуз сказал: «Я не могу не спросить вас по поводу футболки». А я сказал: «Мне кажется, мы не можем договориться, я считаю, что будет большая проблема, и мы об этом горько пожалеем». Многие разозлились на меня, но я думаю, что говорю, с тех пор кое-что произошло, и теперь это не кажется таким уж левым или радикальным поступком.

МР – Как работалось с Джоном Хиллкотом? Его фильм «Предложение», участвовавший в кинофестивале «Сандэнс» пару лет назад, прекрасно поэтичен.

ВМ – Да, это сделано красиво, и у него были все возможности снять хорошо и это кино. Все подготовились, всё было хорошо снято, мы отдавали много, и съемочная группа вложила больше, чем это бывает обычно. Съемочная группа была действительно увлечена процессом, реагировала на каждое слово и делала гораздо больше положенного, когда часами работала в тяжелейших условиях. Многие люди работали с любовью, и я знаю, что Джону удалось все сделать, как следует.

МР – Помню, вы работали с другим австралийским режиссером – Питером Вайром («Свидетель», 1985)

ВМ – Да, он мне понравился. Это был режиссер, очень умный, очень спокойный, ориентированный на команду, окруживший себя единомышленниками, которые хорошо делали свое дело, и никакой суеты, никаких скандалов. Фильм был снят организованно и закончен вовремя, отношения были хорошие, все могли самовыразиться, все мнения учитывались.

Это был мой первый опыт, по крайней мере, первый фильм, из которого меня не вырезали, где я провел на съемках много времени, но он дал мне неверное представление. Большинство режиссеров не такие. Кроненберг так работает. До какой-то степени это можно понять; думаю, многие режиссеры из чувства самосохранения не полностью доверяют актерам и своей съемочной группе, даже если собирается очень хороший состав. Они не так восприимчивы, как хотелось бы, к разнице во мнениях. Это тонкая вещь, и они пытаются ее защитить. Это их любимое дело, и им неприятно, если люди видят вещи немного по-другому.

МР – Вам как фотографу, наверное, интересно пересматривать «Оправданную жестокость» и видеть все приемы Питера Сушитски или отсылки Дэвида Кроненберга к Эдварду Хопперу?

ВМ – Это невероятно. И я должен сказать, что Джон Хиллкот пригласил тоже великолепного художника Хавьера Агирресаробе. Питер Сушитски как Кроненберг. И он не признан так, как следовало бы, потому что работа слишком хорошо сделана. Она слишком утонченная, слишком умная. Сушитски и в «Оправданной жестокости», и в «Пороке на экспорт»» (и во всем, что он еще сделал) – настоящий мастер. Я имею в виду, что он совершенен в проникновении в картину, в растворении в ней.

МР – На сайте Персевал Пресс есть цитата из Эдгара По, которым я восхищаюсь: «Те, кто спит днем, осведомлены о многих вещах, которых избегают те, кто всегда спит ночью».

ВМ – Да, думаю, это правда.

МР – Это вы выбрали ее?

ВМ – Да. Все, что есть там, выбрал я. В последнее время, про мою футбольную команду. Команда играет без поражений. Осталось сыграть один матч, а три команды, включая их, претендуют на первое место. Я подбрасываю кое-какие новости или обозрения, но, в основном, это биографический материал или высказывания в поддержку команды.

МР – Вы ходили на матчи Сан Лоренцо, когда жили в Аргентине?

ВМ – Нет, слушал по радио. Я был абсолютным фанатиком. В то время это было необычно, потому что мы не были очень хорошей командой. Большинство ребят в школе болело за Бока Юниорс или за другие команды, а потом, за год до моего отъезда, мы стали победителями. Это был наш единственный победный сезон, поэтому это было большое событие. И вот на следующий день парень в школе сказал: «Я тоже болею за Сан Лоренцо». А я ответил: «Чушь. Ты болельщик Бока Юниорс. Навсегда».

МР – И почему все составляющие вашей страсти сложились в кино?

ВМ – Это совершенный мир, кинематограф. Там есть все.

МР – Ну и почему в вашем резюме до сих пор нет записи «режиссер»?

ВМ – Если вы хотите делать что-то, как следует, нужно делать только это и ничего больше. Я об этом подумываю. У меня есть история, которую я хочу рассказать, и я хочу немного расчистить пространство. Последние несколько фильмов, в которых я снялся, были интересными, прошлой зимой я был номинирован, и это многих впечатлило – я получил много интересных предложений. Но я, в основном, от всех отказался. Но это не значит, что я не работаю весь год (смеется). Есть книги, картины, я продвигаю «Аппалузу», «Хорошего», скоро выйдет «Дорога», даже «Алатристе» и «Порок на экспорт» выходят в разных странах до сих пор. Это непрерывный процесс на месяцы.

МР – Что наиболее полезное вы извлекли из профессии актера?

ВМ – Каждый фильм учит чему-то своему, а иногда и тому, чему и не собирался учиться. В случае с «Хорошим» было очень интересно, как музыка влияла на то, что я делал. Я бы сказал, что наиболее важная вещь, которую я извлек из «Хорошего», – это то, что я положил конец своему закоренелому предубеждению против немцев и звучания немецкого языка. Когда я был в Германии и старался сосредоточиться на том, чтобы сыграть немца правдиво, я осознал, что хотя и говорю на нескольких языках и могу медленно прочитать немецкую газету, я не говорю по-немецки. И не говорю, очевидно, потому что он мне неинтересен, хотя я и люблю немецких композиторов, фотографов, художников и некоторых философов. Я высоко ценю культурное наследие этой нации.

У меня этот блок стоял долгие годы, что понятно для моего поколения. В моем случае, часть нашей семьи находилась в оккупированной стране, Дании, у нас ассоциации с фильмами, которые мы смотрели, книгами, которые читали, телевизионными программами, документальным кино. И ты думаешь о Германии: грубые, нетерпимые, авторитарные, имеющие неприятные ассоциации, и язык, и люди. И вот я справился с этим при помощи фильма. У меня больше нет такого чувства. Похоже, предубеждение против немцев исчезло.

МР – Не думаете ли вы, что сам язык, даже без исторических ассоциаций, просто на слух…

ВМ – Грубое звучание? Нет, потому что, такое есть в Австралии и, конечно, в Англии и США, существует множество акцентов немецкого. Одни мягче, другие жестче, более медленные, с различной мелодикой. Датский для некоторых народов, шведов и норвежцев, например, звучит ужасающе: как будто говорит пьяный с набитым ртом. Многие звуки глотаются, многие – горловые. А вообще-то иногда он может звучать приятно.

МР – Думаю, вы можете найти извинение для любой страны, в которой производят хороший шоколад.

ВМ – Абсолютно. Без вопросов (смеется). Но я твердо убежден, что более важно, как ты, а не где ты, и что, а не как ты говоришь.

МР – Вы дали много интервью во время американской предвыборной гонки. Каково ваше мнение теперь, когда Барака Обаму избрали?

ВМ – Думаю, это позитивно, хотя все только начинается. Думаю, люди, которые голосуют каждые 4 года, потом думают, что все произойдет само собой, особенно, если приходит кто-то, как будто несущий добрые перемены для экономики, какой она сложилась в последние 8 лет… За ними надо наблюдать. Как я говорил, любое правительство не станет ни за что отвечать, если у него нет перспективы. Оно будет делать лишь то, что поможет ему остаться у власти. Сейчас более, чем когда-либо, необходимо быть бдительными.

Никогда не будет идеальной демократии. Но я думаю, важно дать им попробовать. На фестивале я посмотрел отличный фильм. Это датская картина под названием «Иди с миром, Джамил». Он как раз о том, что стоит предпринимать попытки сделать что-то, даже если это кажется безнадежным, беспомощным или даже сулит смерть. Дело происходит в Копенгагене, хотя может быть и в Ливии, и в Багдаде. Между суннитской и шиитской семьями идет кровная вражда. Очень хорошо поставлено, замечательно прописано и просто рвет сердце. Стоит стараться улучшить ситуацию, лучше понимать друг друга, избегать насилия.

МР – Перейдем к более легкой теме. Что может заставить вас засмеяться в кино или где-нибудь еще в эти дни?

ВМ – Абсолютая беспечная честность. Она же может заставить меня плакать.