Бред Балфур – автор
Газета «Хаффингтон Пост» от 13 января 2009 г.
Перевод: Тинави

Во время проведения круглого стола с несколькими журналистами актеры Вигго Мортенсен и Джейсон Айзек объединили усилия, чтобы выразить свои мысли по поводу их волнующего нового фильма «Хороший» по известной пьесе англичанина С.П. Тэйлора. Посвященная периоду нацизма – как некоторые другие фильмы этого сезона, – картина описывает банальное вживание человека в предвоенное нацистское общество 30-х годов. По мере повышения его статуса мы видим, как обольстительная мощь фашизма медленно подчиняет его себе до тех пор, пока он не оказывается настолько глубоко, что отвергать что-то поздно.

Профессор немецкой литературы Джон Хальдер написал роман, защищающий эвтаназию. Когда книгу неожиданно читают Гитлер и его ключевые советники, Хальдера привлекают к внедрению эвтаназии, которую признают необходимой в качестве меры Последнего Решения. Мягкий, безропотный профессор внезапно начинает новую карьеру высокопоставленного офицера СС.

С изменениями в судьбе Хальдера его кажущаяся незначительной жизнь насыщается соблазнами и властью, опыта в которых он не имеет, что приводит его к разрыву с женой ради красивой и амбициозной выпускницы университета (Джоди Уиттакер) и, в конечном счете, к предательству его еврейского друга, психиатра Мориса (Джейсон Айзек), который заканчивает жизнь в концлагере.

Трудно найти лучшего, чем Мортенсен, актера, чтобы выразить это превращение из аполитичного профессора, живущего внутри собственного мира слов, в того, кто вначале восхищается престижем и властью нацистов, чтобы затем ужаснуться последствиям молчаливой поддержки их методов. С тех пор, как проявился в «Прогулке по Луне», Мортенсен успешно справился со сложными образами в двух фильмах Дэвида Кроненберга и «Аппалузе» и сыграл героического и стойкого Арагорна в трилогии «Властелин колец».

В противопоставление образу Мортенсена опытный английский актер Джейсон Айзек (известный по циклу о Гарри  Потере) играет персонажа, который на вершине своей жизненной карьеры был безжалостно сброшен вниз и погублен окружающей его тлетворной системой. Оба образа были объединены режиссурой Винсенте Аморина (который появился под конец встречи).

- В картине есть две очень разные, отчетливо выраженные линии характеров, которые взаимодействуют. Задача синхронизировать их действия непроста. Можете Вы объяснить динамику создания правильного ритма?

Вигго Мортенсен: Да, правда. Мы взаимодействуем, занимая различные позиции, в процессе того, как Хальдер превращается в другого человека. Он всегда был человеком типа: «Пойдем, выпьем пивка», но внезапно роли меняются. Они не меняются местами, просто становятся другими.

Джейсон Айзек: Да, образы значительно меняются. Для меня это было одной из наиболее значительных и интересных вещей в этой истории – то, что она не о правительствах, армиях или нацистских генералах. Она о двух обычных парнях, которые являются лучшими друзьями, а дружба была такой: кто-то гораздо больший, чем сама жизнь, абсолютно ненасытный – бабник, выпивоха, просто пожиратель жизни, – дружит с человеком довольно скучно женатым, держащимся в тени.

Потом под давлением внешних обстоятельств их жизни так меняются, что развитие идет в обратную сторону. Играть то, как Морис полностью сдувается, по мне, было очень интересным опытом: наблюдать за тем, как человека полностью лишают подобной судьбы.

- В противоположность этому, Вы, Вигго, играете персонажа, личность которого полностью выстроена, а потом на него наваливаются обязанности, которые он не хочет выполнять. Потом выполняет, чувствуя раскаяние. Это такой колебательный процесс, в котором Вам пришлось разбираться.

ВМ – Да, некоторые говорят мне, что этот образ слишком пассивен, по сравнению с теми, что я играл в последнее время. Мой ответ таков: он активен в другом смысле. Сначала он пассивен, но потом начинает выстраивать свой новый образ и верить в него. Он полон сомнений. Потом он активно принимает эту новую сексуальную жизнь, становясь частью какой-то подгруппы элиты своей страны, и это все ему нравится. Будучи полностью честным с собой, в короткие и не очень мгновения, он признается: «Да, мне это нравится, я это делаю. И вообще-то, думаю, что не пойду сегодня вечером с Морисом пить пиво, потому что не хочу, чтобы он смотрел на меня и заставлял думать об этом».

ДА – Думаешь, он верит в аргумент, который ты приводил мне, что чем больше таких хороших и честных людей, как мы, примкнет к нацистской партии, тем легче размыть ее лунатические границы?

ВМ – Думаю, он говорит себе это. Он верит в это, но он заставляется себя верить. Если бы мы могли остановиться и подумать, что делаем неправильно, что все образы, которые мы конструируем – а мы все это делаем в разной степени, -  зависят от того, кого мы встречаем, от окружающих обстоятельств и климата. Мы представляем себя в немного ином свете (в зависимости от обстоятельств).

Мой персонаж прошел действительно долгий путь, чтобы создать личность, которая больше не заикается, смотрит людям в глаза, является важной персоной. Но он понимает, что он не отсюда и что, вашу мать, он здесь делает? Извините за выражение…
Он знает, что если сейчас пойдет выпить с Морисом, – как в сцене, где они сидят на скамейке и болтают, – будет очень непросто.

ДА – Это, как если бы я увидел Боно и Боба Гельдофа, беседующих о работе в Африке под руководством Буша. Они бы сказали: «Знаешь, он у власти, и у него есть деньги, а я бы заставил его обратиться к добру».

ВМ – Я думаю, в этом сила фильма. Ты можешь смотреть на человека и понимать, что он умен и мудр. Когда нацистский профессор говорит Хальдеру: «Мы не преподаем Пруста», – тот воспринимает это саркастически. Но на людях мой герой отвечает: «Я его не люблю». Он хочет сохранить работу, поэтому должен смириться. Думаю, люди считают, что если они будут находиться в системе, они смогут изменить ее, а вне системы легко оказаться на задворках.

Каждый человек знает себя. Как далеко я зашел? Достиг ли я точки, с которой начинаю творить зло? Вы точно знаете, когда заставляете себя или вас заставляют экзаменовать себя в этом вопросе. В какой-то степени, фильм на эту тему.

ДА – Для меня, фильм не о том, поступал ли он неправильно, он о том, как бы сделать так, чтобы поступать правильно. Последние 8 лет мы говорим, что мы против пыток. А сделали мы что-нибудь против этого? Оказывается, ты полностью беспомощен, и можешь быть связан только со своей жизнью, с теми, кого ты любишь, со своей работой. Мне очень тяжело ткнуть в кого-то в этом фильме пальцем.

ВМ – Тот факт, что нет легких ответов, не означает, что ты ничего не делаешь, даже если все обречено на провал.

ДА – Это послание, которое ты получаешь в конце картины. Существует черта, и самое простое в жизни – сказать, что черты нет. Ты бессилен и не можешь делать ничего, кроме как голосовать каждые 4 года. Но ты можешь предпринять какие-то действия, неважно, как трудно было понять, какие именно.

- Мы со стороны знаем апокалиптическую сущность нацизма, но они находятся внутри системы и не знают.

ВМ – Да, в этом сила картины. Это не оценка сквозь призму времени, как многие фильмы и книги, хорошие и плохие, на эту тему. В фильме есть фрагмент, когда Анна говорит, что свастика приносит людям счастье и поэтому не может быть плохой.

Вы видите детей, бегущих по улицам со сделанными из цветов свастиками в руках. В перерыве во время съемок в первый день венгерский малыш, примерно 5 лет, играл маленьким флагом со свастикой. Он втыкал его в крышу песочного замка, явно получая удовольствие от игры. Его сфотографировали за эти занятием, немного тревожный факт, но он весело проводил время. Люди часто забывают, что в 30-е годы это был просто государственный флаг Германии. Он тогда не был связан с темой Холокоста.

В 1936 году спортсмены выступали на Олимпийских играх в Берлине под этим флагом. Это был просто партийный флаг, а свастика была символом, пришедшим из других мест – Индия, индейцы навахо… Это был универсальный символ, в разных местах обозначавший разные вещи. Если вы определенным образом поднимете руку в Австрии, то окажетесь в тюрьме, но это сейчас. Фильма же рассказывает все так, как это было тогда.

ДА – Я не думаю, что фильм о сложившихся апокалиптических обстоятельствах. В 1933 году это была удивительная страна, в полном расцвете, для детей создавали специальные клубы. Социальные права незначительной части общества были урезаны, но не настолько, чтобы быть полностью оторванными от всех прекрасных вещей, происходящих вокруг – если только ты был не еврей. А в таком случае, все не так уж было и  прекрасно. Но ты не был стеснен в средствах. Евреи имели выгоду от многих событий в стране в то время.

В одном из интервью меня спросили: «Послание фильма в том, что все может повториться, если не быть бдительными?» Он не о том, куда мы пришли в 1943. 1933 был достаточно плохим, если ты был Морис. И 1937 не был для него самым лучшим годом. Честно говоря, на планете сейчас есть люди, которые из-за того, что я покупаю эти дешевые китайские вещи, не провели этот день на работе. Есть бездомные, через которых я переступаю сегодня, заходя в отель. Фильм об этическом минном поле, по которому мы идем день ото дня. Он не о том, придем мы или нет к апокалипсису геноцида снова. Он о том, как ты проживаешь жизнь в переломное время.

-Довольно легко осуждать далекое прошлое. Но все фильмы о войне в Ираке провалились в прокате, потому что все это происходит сейчас вокруг нас. Это совсем другое дело.

ДА – Я думаю, когда Артур Миллер захотел поговорить о маккартизме – раковой опухоли, съедавшей американское общество, – он написал пьесу о Салеме, названную «Суровое испытание». Думаю, в эти пугающие переломные времена, в которые мы живем, полные страха и рационализма, я ежедневно принимаю миллион решений, в которых неуверен. У меня маленькие дети, и я не знаю, как они потом будут судить меня за то, что я делаю сейчас.
ВМ -  Метафорически главную идею фильма можно выразить так: если вы бросите лягушку в сосуд с кипятком, она оттуда выскочит. Но если вы будете опускать ее медленно, она будет нагреваться, нагреваться, пока не приготовится.

ДА – Ой, это жестоко! Ты так делал?

ВМ – Нет, но это метафора для немцев. Почему они ничего не делали? Почему евреи не уехали? Они просто не осознавали, что происходит, как горячо становится. Все не закипело мгновенно, на это потребовалось время.

- Вы знали друг друга до съемок?

ВМ – Нет, я видел работы Джейсона, и я полетел в Провиденс, где он снимался (фильм «Братство»), чтобы познакомиться, поскольку знал, что другого времени до съемок у нас не будет.

ДА – Это был изумительный жест со стороны Вигго. Не хочу впадать в излишнюю сентиментальность, но этот поступок наполнил меня чрезвычайной теплотой к нему. Когда я приехал в Венгрию, вынужденный буквально десантироваться на съемочную площадку, Вигго уже путешествовал по Европе со своими собственными исследованиями и собирал разные артефакты, которые он считал важными для образа Мориса.

Вигго сильно упростил мне задачу проникнуться к нему симпатией. Он сделал это очень легким – быть его другом на экране и в жизни. Мы подружились, и это важно. Можно расслабиться в обществе друг друга, можно сказать друг другу, когда выглядишь идиотом. Обычно на это во время съемок уходят месяцы и месяцы, а мы сделали это за 20 минут.

ВМ – Конечно, это простая идея предложить порепетировать и обсудить произведение. Мы сделали это, и получилось здорово.

- Видно, что в фильме есть место импровизации.

ДА – Мы много импровизировали. Смотришь кому-то в глаза и представляешь, как бы человек повел себя в 1935.

- Вы нуждались с исследованиях и какого рода? Очевидно, вы читали книги, а смотрели ли вы фильмы, такие как нацистская пропаганда, выпускавшаяся Геббельсом?

ВМ – Фильм отличается тем, что не имеет значительного финала. Зрителей не отпускают с крючка с ощущением катарсиса. Вы не можете сказать: «Что за ужасный мерзавец, заслуживающий смерти?!» или «Как здорово! Он пал под градом пуль, но спас 4,5 человека!» Этот фильм другой. Он не заканчивается с финалом, что является знаком хорошей истории. В фильме «Мефисто», который тоже снимался в Будапеште, есть схожий персонаж, но он амбициозен изначально и просто ужасен.

Особенность Хальдера в том, что он абсолютно нормален. И в этом сила фильма. Все довольно обыденно – даже в лагере – просто еще один лагерный день. Светит солнышко; парочка мертвецов; парень, который, похоже, очень скоро умрет; а вот кто-то, кто собирается есть какой-то дерьмовый суп; а вот кого-то выстраивают, чтобы отправить в газовую камеру. Звучит ужасно, но это просто еще один день.

Одна из вещей, которую я сделал, помимо поездки в Германию, прослушивания музыки и тому подобного, это поездка по Польше, по местам, где были концлагеря. Некоторые места найти было нелегко. Был жаркий день, я был один. Наконец, я присел и задумался обо все, что увидел. Я постепенно осознал, что я здесь, и солнце светит, и птички поют, и стоит прекрасный весенний день – и все это они тоже видели тогда. Были ли они умирающие или больные, охранники или обслуга, чистящая офицерский порш или готовящая суп, – тогда тоже были прекрасные погожие дни.

Не всегда было так, как мы видим в этих фильмах, – жестокость, только черное и белое, драматические события каждое мгновение. Идешь по лагерю, а он беспокояще спокоен и нормален. Начинаешь его воспринимать. Для евреев в лагере понятия вчера, сегодня, завтра, то есть повседневность, не драматичны по сути. И это особенно тревожит.

Даже когда мы снимали финальную сцену, самым странным был покой. Мы слышим звучащую музыку, в то время, как я приближаюсь и камера следует за мной, музыка звучит все громче, но ничего другого нет. Люди говорят: «Это не похоже на концлагерь». Это не похоже на концлагерь из кинофильма. Но это просто место, и в нем есть люди, и это просто еще один день. К сожалению.

Я не говорю, что меня не взволновало то, что я увидел. Более чем. Я привез какие-то предметы, измазанные грязью, расставил их вокруг… И это было более волнующе, чем, огонь, дождь или крики.

ДА – В первый свободный день я отправился в Музей Террора, который является государственным музеем полиции. В самой первой комнате на стенде была размещена информация, что в первые месяцы оккупации здесь было уничтожено полмиллиона евреев. Во время автобусной экскурсии гид сказала, что 90% населения составляют католики, а 2% – евреи. Я спросил, каково было процентное соотношение до войны, и она ответила: «Не знаю. Наверное, приблизительно такое же»!

Куда бы я ни пошел, везде интересовался, кто здесь жил раньше, кого выволакивали кричащим из собственного дома.

- Вигго, ваш следующий фильм основан на повести Кормака МакКарти «Дорога» и рассказывает о таких же опасных временах в будущем.

ВМ – И в нем множество великих немцев! Неудивительно, что книга – бестселлер, потому что она очень правдивая и универсальная. Каждый чей-то ребенок. Многие люди имеют детей. У каждого из них есть свое видение отношений «родитель-ребенок». Каждый родитель, который хоть немного интересуется своим ребенком, думает: «Что будем с моим ребенком, если меня не будет неделю, день, сколько-то вообще? Кто за ним будет присматривать, кто накормит его?» Дети тоже тревожатся. Это доводит до крайности. Любая родительская забота может дойти до крайности, вроде того, что, если я исчезну, у моего ребенка нет ничего и его, возможно, убьют или съедят (смеется)!